Тут недавно в рамках подготовки к экзамену по изф перечитывал Кьеркегора и меня стукнуло.

Стукнуло меня по поводу героя братьев Стругацких, Кьеркегор тут в принципе ни при чем. Но это не литературоведение, конечно. Это типа про то, как страшно жить.

Герой Стругацких стоит перед выбором, который и сам одновременно необходим и невозможен, и необходима и невозможна каждая из предлагаемых им альтернатив (вы не поверите – их две). Герой этот оказывается в ситуации, когда нужно нечто сделать – и одновременно ничего сделать нельзя.

Хреновая ситуация, таки да.

Грубо, в первом приближении – либо ты должен отказаться от великих свершений и стать обывателем, утратив себя, либо ты должен изменить нечто в составе бытия, сам из этого состава выпав, т.е. перестав существовать. Но это грубое определение – оно нужно, чтобы ввести в курс дела.

Изначально – это вопрос о возможности революции и построения коммунизма. Советское интеллигентское сознание представляет коммунизм как воплощение Царства Божьего на земле в натуре – как чудо, как нечто небывалое, как разрыв действительности. Как совершенство. Как Откровение. Но установить совершенство можно лишь будучи к нему причастным, революция должна уже быть совершена, чтобы она стала возможна. И она, естественно, должна быть возможна, чтобы она была совершена. А поскольку коммунизм, в отличие от Бога, по кривым ершалаимским улочкам обычно не шляется, имеет место проблема. Но это так, в сторону.

Существует три способа обоснования результатов собственной работы при их презентации. Речь не идет о самой работе – я думаю, она у всех либо одинакова, либо, скорее, бесконечно разнообразна. Речь идет о том, что ты приходишь к каким-нибудь чувакам и говоришь: «Я вот тут вчера ночью в сортире придумал какую-то фигню. Так вот…» И здесь надо, чтобы тебя пинками за дверь не вытолкали. Надо показать, что ты крутой. Не дурак, а умный. А умный – он хоть обычно и один, но за его плечами маячит танковая армия. И надо убедить собравшихся, что армия таки да, есть. Но вид этой армии может быть разный. Это может быть вообще все прогрессивное человечество с вилами. Или, наоборот, одна, но шустрая водородная бомба.

Этот способ обоснования отсылает к политической ориентации. Собственно, по-хорошему, способ обоснования собственного высказывания и должен служить сигналом ориентации (нет, не сексуальной) политика. В жизни, однако, требуется обычно мощная работа над высказываниями политика, чтобы понять, какой ориентации он придерживается, и в большинстве случаев в результате такой работы выясняется, что он вообще не политик, т.е. не претендует на обоснование. Впрочем, подспудно это обоснование всегда есть. Дело честного человека – его увидеть. И, если будешь говорить, показать свою ориентацию – если это, конечно, не совсем смертельно.

Так вот, первая ориентация – правая, она же фашистская. Эта апелляция к абсолютной истине, к некоторому бытийственному образованию, к которому исключительно говорящий имеет привилегированный доступ. Эта позиция пророка. Пророк вещает. Те, кто его не слушают – сами виноваты. ФошЫзм это потому, что такая позиция развязывает руки говорящему до бесконечности – ну и потому, что так и обосновывали свои действия реальные фашисты и те, кого называют в разной степени фашистами от философии – от Канта до Хайдеггера. При этом сам говорящий не претендует на абсолютную власть. Он лишь претендует на роль рупора Абсолюта – так что получается такой Абсолют, с которым не то что бесполезно спорить, но ему вообще никак нельзя противостоять.

Похороны состоялись в понедельник 18 мая. Больница на Лосиноостровской, крематорий в Митино, квартира в Лианозово – каким-то душным чехлом растягивалось пространство, удивительно естественное в своем неестественном забвении смерти.

Кажется, основное чувство, которое испытывают близкие после смерти человека – вина. Не только за поступки и жесты, которых можно было бы избежать или которые не были осуществлены в свое время. Но вина за ту незавершенность жизни умершего, которая не позволяет принять смерть как стежок ткани продолжающейся жизни – вина за то, что мы живем, а он умер. Вина за невозможность продлить существование умершего – то, что иногда называют «продолжить его дело» - вина за то, что мы как бы инкорпорируем живое, превращая его в собственное представление – мы это делаем на протяжении всей жизни (иначе и невозможно), но при этом у нас всегда сохраняется иллюзия, что мы имеем дело с живым самим по себе, что мы всегда можем к нему выйти, что именно оно толкает нас на создание наших представлений о нем. Смерть лишает нас этой иллюзии, и мы испытываем вину за то, что «не ценили» - за то, что не делали усилий по выходу к живой личности другого, обходясь собственными представлениями о нем, за то, что никогда по сути и не жили с ним (я уж не говорю для него и ради него) – а теперь это непоправимо.

Йа вернулсо.
Сразу скажу, удаление журнала не было связано ни с изложенными ниже событиями, ни с политическими причинами. Хотя первое, может быть, косвенно повлияло. Мне просто хахотелось как-то вырвать себя из социальности - в т.ч. из социальности виртуальной, причем не просто перестать писать, а сделать вид, как будто меня вообще не было. Я ж устаю от социальности, даже такой, мне иногда требуется передышка.
За время удаления осознал масштабы своей истинной популярности. Столько народу подходило и говорило, мол, нахуя, Валера? как жалко, восстанови. Вот, восстановил - я и сам так собирался сделать.
Друзья, спасибо, что читаете мой журнал, мне это очень приятно!
 

***

Теперь уже, когда время стерло актуальность происходившего и я вынырнул из захваченности теми чувствами, что были тогда, я могу писать об этом так, как пишут романы – отстраненно и эстетично. Красиво и свободно.

В пятницу 15 мая я шел по коридору 1 этажа старого гуманитарного корпуса МГУ. Вокруг клубились неизменно веселые мажористые студенты – эх, какой корпус сдали «классовым врагам»… Вдруг зазвонил мобильник.

Моя родная тетя Рая лежала в больнице на операции по катаракте. Операция прошла уже давно и успешно, теперь она просто отлеживалась – шло «послеоперационное восстановление». Все было хорошо. В четверг вечером мама звонила тете, и оказалось, что у нее немного прихватило сердце. Но вроде ничего серьезного. Утром в пятницу мама решила съездить навестить.

И вот она позвонила мне: «Дим… тетя Рая… умерла».

Обстановка на кафедральной защите была такой нервной, боевой и как-то ошеломляющей – «ведь самый страшный час в бою – час ожидания атаки» (с), что, выйдя оттуда наконец, я почувствовал на редкость настоятельную потребность выпить. Желательно водки. Желательно много. Но было уже 10 часов вечера, сил не было уже ни на что, хотя нервное возбуждение, превратившее мое выступление в нечто, похожее на публичную лекцию Гиренка, еще как-то подпитывало. Мы разъехались по домам, и сегодня я приехал в универ только где-то в полпервого и пошел к Максу в общагу готовить его к зачету Дмитриева, который должен был начаться через час. Зачет мы, естественно, сдали с закрытыми глазами, а потом передо мной встала дилемма – ехать с этими товарисчами (Максом и Матвеем, Серега обиделся на весь свет и заперся в Жуковском) нажираться или пойти на заседание Литстудии, которые я старательно забивал весь семестр (после Открытого вечера). Я аж доехал до кафе под неформальным названием «У хача» и выпил кружечку пивка с креветками, когда чувство долга, осложненное ответственностью представительства за Настю Ч. на заседании Литстудии, ответственностью, возложенной на меня оной Настей, таки взяло верх – и я поехал в универ. Зря я это сделал, заявляю со всей ответственностью. Ох, зря.

В корпусе я наткнулся на Дмитриева, с которым протрепался минут 40, точнее, в основном выслушивал монолог о том, какой я умный (да, прерывать как-то не хотелось, было приятно). В общем, когда я позвонил Авелине (руководителю Литстудии), выяснилось, что она уже в кафе у метро Университет, ибо опять никто не пришел. Я добрался до оного кафе, где Авелина угостила меня за свой счет каким-то воздушным тортом и экзотическим кофе. Спасибо, конечно, но после литра пива с тарелкой креветок это, знаете ли …

В общем, было смешно. Меня обвинили в пропаганде алкоголизма (а ведь совершенное невинное стихотворение на тему in vino veritas, довольно возвышенное и красивое, почитала бы она творение современных поэтов) и (ну, это уже традиционно) в упадничестве, депрессивности и декадансе. Оказывается, Ассоциация выпускников философского факультета, которая спонсирует издание сборников нашей Литстудии, имеет сверхзадачу внедрения в молодежную среду светлых идеалов, позитивных ценностей и всякого прочего плана Путина здорового образа жизни. Да идите вы все на йух со своим пазитиффом!

Но веселое настроение меня не покидает. Музыка звучит в сглаженных под светом пасмурного неба плоскостях – и это очень простая, немудрящая музыка, но это музыка жизни – и жизнь музыкальности, оттого она обеспечивает то, что является, как ни крути, для меня главным – подлинность, уходящую корнями в глубину неизреченности и потому выражающуюся так просто, что ее нельзя не почувствовать, и так сложно, что ее невозможно понять.

Это был пиздец. Простите меня, но по-другому не скажешь. Это был пиздец.

Заседание кафедры онтологии и теории познания, на котором защищались курсовые студентов 4 курса, проходило 12 мая с 18-30 до 22-00 (!). Нас (тех, кто сдал курсовые и пришел на защиту, а это были не все) разделили на две группы, соответственно разделив и преподов. Студенческая компания нашей группы была классная, почти чисто вахтовская – Саша Писарев, Ангелина, Макс, Серега. Ну и я, ага.